Пресса

Русский рок Владимира Сорокина

Полина Рыжова Газета.ru Полина Рыжова

Вышла антология "Русский жестокий рассказ", составленная Владимиром Сорокиным. В антологии 32 рассказа известных русских писателей, от Николая Гоголя до Людмилы Петрушевской. Все они объединены общей темой — в сборнике беспрецедентно много насилуют, убивают и умирают.

В первую очередь сборник Сорокина, как и любая антология, говорит не о предмете выборки, а о самом составителе. По нему хорошо видны его вкусы, понимание масштаба тех или иных писателей, отношение к литературной традиции. Сорокин в этом плане подозрительно академичен:

словно цитируя трюизм о том, что вся русская литература вышла из гоголевской "Шинели", начинает он свой сборник с гоголевского "Вечера накануне Ивана Купала".

За Гоголем следует Лермонтов, за Лермонтовым — Достоевский, затем ожидаемо Толстой, за Толстым занимает очередь Чехов. XX век у Сорокина тоже отмечен хорошо знакомыми фамилиями: Бабель, Солженицын, Набоков, Шаламов. И даже вроде бы далекая от канонов современная проза в кои-то веки выглядит как академическое собрание классиков: Пелевин и Ерофеев, Елизаров и Сенчин, Толстая и Петрушевская.

Создавая свою "жестокую" версию русской литературы, Сорокин остается в рамках школьного учебника.

Вероятно, исключительно для того, чтобы между делом вписать в него себя. По факту с помощью нехитрой репрезентативной выборки писатель оспаривает классический аргумент своих убежденных критиков, считающих, что Сорокин — плохой писатель, потому что его тексты неоправданно жестоки. Дескать, нельзя же считать частью великой гуманистической русской литературы произведение, в котором пенсионеру запихивают в анальное отверстие железный штырь.

Чтение "Русского жестокого рассказа" содержит в себе только один правильный ответ: нет, можно, потому что жестокость — ее неотъемлемая часть.

Решив провести непрерывную линию между "Вечером накануне Ивана Купала" и своим "Моноклем", составитель преследовал, конечно, не только литературоведческие цели. Здесь интересна не столько разница между жестокостью у Толстого и жестокостью в текстах Зощенко, сколько очевидная деформация концепта во временной перспективе.

Точка отсчета "Русского жестокого рассказа" — жестокость сказочная. У Гоголя абсолютное зло, символически воплощенное в автохтонной старушке, старательно рикошетит по всем героям истории, виновным и не очень. Гоголевский текст продолжает себя в рассказе Одоевского "Игоша", в котором главному герою безнаказанно пакостит человек "без ручек и без ножек".

Инициаторы насилия схоронены в декорациях мрачной сказки, на деле речь идет, конечно, не о бабушках и злобных уродцах, а о всесильном жестоком роке и его случайных жертвах.

Не зря тему Случая продолжает Лермонтов с "Фаталистом", Достоевский с "Кроткой" и Толстой со "Смертью Ивана Ильича". Смерть — главный маньяк и насильник — против двух столпов идеального существования: "приятности и приличия".

Более-менее человеческое лицо жестокость обретает только под конец XIX века. Появляется маленькая Варька из чеховского рассказа "Спать хочется", за ней — воплощенное безумие художественных миров Леонида Андреева и Федора Сологуба, в которых разбиваются головы, хрустят позвоночники и кишки наматываются на ось колеса.

Но и то лица эти абстрактные, безъязыкие — ребенок или толпа, для которых убийства еще не перешли из категории факта в категорию знака, а значит, и не являются ими.

Чем дальше по временной прямой, тем более персонифицированной, даже портретной, становится жестокость. Проститутки и насильники у Горького, красноармейцы у Бабеля, заключенные у Шаламова. В позднесоветскую эпоху с маргинальных категорий населения фокус коллективного автора смещается на обывателя:

кассирши, автомобилисты, соседи — каждый из носителя смерти превращается в ее переносчика.

В целом, как и любая подборка, "Русский жестокий рассказ" призван раскрыть, углубить и осознать исследуемый предмет — но, странное дело, жестокость то и дело выводится за рамки допустимого анализа.

Как справедливо писал Григорий Дашевский о романе Джонатана Литтелла "Благоволительницы", наполненном отталкивающими сценами времен холокоста и СС: "Благоволительницы" через многое — точнее, мимо многого — читателя проводят, но в конечном счете ничего с ним не делают (…) Ради искусства, ради даваемого искусством опыта имело бы смысл "преодолевать сопротивление" и соглашаться на "болезненную проверку", но болезненных аттракционов вокруг и так много, зачем посещать именно этот — непонятно".

Антология Сорокина оказывает похожее действие: суммированная жестокость, беспощадная и всегда бессмысленная, сама по себе не может стать источником читательского опыта. Потому что в своем дистиллированном, пусть даже самом классическом литературном виде это та информация, которую невозможно усвоить.

Так она и остается кружить на поверхности: да, жить страшно и бессмысленно, а человек хрупок и смертен, особенно если проткнуть его железным штырем.


ЗДЕСЬ УПОМЯНУТО