Пресса

"Щегол", Донна Тартт

MEDUZA

Еженедельно по просьбе "Медузы" литературный критик Галина Юзефович будет рассказывать о самых интересных и важных книгах, изданных в России. В первом обзоре — "Щегол" Донны Тартт, "Ройзман. Уральский Робин Гуд" Валерия Панюшкина, "Это было навсегда, пока не кончилось" Алексея Юрчака.

"ЩЕГОЛ", ДОННА ТАРТТ

"Щегла" Донны Тартт обсуждают все. Еще не выйдя из типографии, роман стал главной сенсацией ярмарки Non/fiction, а последовавшие на него рецензии больше напоминают стихотворения в прозе, причем преимущественно оды. Похвалы удостоилась и героическая переводчица Анастасия Завозова, в рекордные сроки — меньше, чем за год — сделавшая перевод трудного восьмисотстраничного романа на русский, да еще и в свободное от основной работы время.

В таких вещах стыдно сознаваться, но у меня массовый восторг всегда вызывает недоверие пополам с раздражением, причем, увы, не в отношении восторгающихся, но в отношении самого объекта. Однако следует признать: "Щегол" Донны Тартт — действительно хороший, очень хороший роман. На мой вкус, не настолько совершенный, как ее же "Тайная история" (в свое время прошедшая у нас почти незаметно), но все равно замечательный — просторный, многолюдный, живой и в то же время стройный. Главное — невероятно плотный, полностью лишенный обычной для текстов такого объема рыхлости и ощущения "а-вот-тут-можно-бы-и-покороче". И хотя сравнение с Диккенсом, уже успевшее стать в отношении Тартт общим местом, пожалуй, избыточно упрощает дело, "Щегол" наглядно демонстрирует, что большая литература жива-живехонька, а все, кто думает иначе, просто не умеют читать.

История тринадцатилетнего Тео, дождливым весенним утром отправившегося с мамой на выставку голландской живописи и ставшего в одночасье и жертвой теракта, и сиротой, и преступником, — из числа тех, что обладают способностью отыскивать дорогу к сердцу любого читателя. Кто-то прочитает ее как приключенческий роман: находясь в состоянии полнейшего шока, Тео выносит из разгромленного музея полотно одного из малых голландцев (собственно, картину "Щегол"), и этот поступок запускает в его жизни цепочку событий полудетективного характера. Для кого-то это окажется историей про наркотики, мужскую дружбу и посттравматический синдром. Кто-то увидит рассказ про детскую любовь, переросшую в странное взрослое чувство. Отношения Тео и рыжеволосой Пиппы, с которой он встретился взглядом за секунду до взрыва, и правда отдают Диккенсом (неслучайно в самом имени девочки зашифровано имя героя диккенсовских "Больших надежд"), но даже и без этого они вполне способны пополнить копилку самых необычных и нежных любовных сюжетов мировой литературы.

Для меня "Щегол" — в первую очередь, болезненно точный рассказ про маленького мальчика, потерявшего свою маму. Чего скрывать, главы, в которых Тео вечером после взрыва, чудом выбравшись с места взрыва, сидит один дома и ждет, что мертвая мама все же вернется, моет посуду, чтобы ее порадовать, и дергается от каждого телефонного звонка, я читала дважды — сначала по-английски, потом по-русски, и оба раза с неизменным волнением.

Однако если все же вернуться к расточаемым "Щеглу" восторгам, то возникает вопрос: почему именно эта книга вызвала сегодня такой мощный резонанс в стране, где интерес к чтению, судя по цифрам продаж, пикирует со скоростью сбитого бомбардировщика? Гипотез можно придумать много, но мне кажется, что дело тут не столько в самом романе, сколько во времени вокруг нас. Зимой спрос на теплые вещи возрастает, а все мы знаем, что нет лучшей защиты от непогоды, чем большой, сложный и увлекательный роман. Роман, в который можно завернуться, как в одеяло, и на несколько дней (а если повезет, то и недель) забыть обо всем на свете — список того, о чем хотелось бы забыть, каждый волен составить по своему вкусу. И в этом качестве "Щегол", конечно, подходит идеально: внутри него притаился и дышит целый мир, в который можно безнаказанно уйти, тихонько притворив за собой волшебную дверцу — чтобы не тянуло с улицы морозом.


ЗДЕСЬ УПОМЯНУТО