Пресса

Гагары и пожары

Федор Ромер Новая Газета Федор Ромер

Сборник прозаических текстов поэта Льва Рубинштейна и книга, посвященная искусству художника-акциониста Петра Павленского, говорят об одном — в сегодняшней России, утерявшей здравый смысл, надо что-то менять.

Уже третья по счету заметка в рубинштейновском "Причинном времени" (М: АСТ: CORPUS, 2016) посвящена павленковской акции "Угроза", когда художник в ночь с 8 на 9 ноября 2015 года облил бензином и поджег одну из деревянных дверей здания ФСБ на Лубянке. (Об этом действе в книге Павленского "О русском акционизме", выпущенной тем же АСТ, но в серии "Ангедония", еще нет ни слова — не успели.)

"Целый день, а то и два я мучительно не хотел высказываться на эту тему. Даже коротко. Даже междометием", — признается колумнист сайта InLiberty.ru Лев Рубинштейн. А потом, когда началась судебная свистопляска, написал одно из самых вразумительных толкований под названием "Пётр у ворот". Вот цитата: "Это тот случай, когда формулы "служение искусству как гражданский подвиг" и "гражданский подвиг как служение искусству" не противопоставлены, а сопоставлены друг другу… Художник победил". Теперь, когда Павленский выпущен на свободу, мы понимаем, что Рубинштейн оказался прав. Он вообще всегда прав. И все его эссе — квинтэссенция здравомыслия в нашем разливанном море безумия. В тексте "Песня о гагаре" он, не пугаясь обвинений в консерватизме, говорит о необходимости "социальной вменяемости", "обывательского взгляда на жизнь", которое особо одаренные гении со времен Горького приписывают гагарам-мещанам. "Но бывают случаи, когда необходимость высказать нечто заведомо очевидное, нечто вроде того, что Земля круглая, а вода жидкая… требует от художественного человека не только гражданской, но и интеллектуальной и артистической отваги". Преисполненный этой отвагой, Лев Семенович рассуждает об идее единого учебника истории, об истерии в День Победы, о понятии "иностранный агент" ("агент мировой цивилизации, агент международного права, агент интернационального культурного контекста. Готов подписаться под протоколом. Агент и есть"), о циничных телеведущих ток-шоу, не мучающихся угрызениями совести, руководствуясь принципом "вдруг выплывет".

Борис Акунин предвосхищает тексты Рубинштейна своей рекомендацией: "Рецепт психического здоровья в психически нездоровые времена: читайте два раза в день, утром и перед сном, по одному эссе". Сложно не согласиться.

На этом фоне книга Петра Павленского "О русском акционизме" может поначалу шокировать. (Заметим для точности, что с авторством тут проблемы. Половина сборника — разговоры с художником журналиста Анастасии Беляевой. Далее следуют авторские рассуждения Петра Андреевича о политическом искусстве, экспрессивные, а потому чуть путаные. Наконец, протокол одного из допросов, невольно доказывающий, что наши следователи — отнюдь не идиоты, а тем и страшны. И масса иллюстраций и факсимиле юридических документов.)

Павленский, отец двух девочек, отрицает институт семьи и частной собственности. Смерти не боится. Рано оторвался от родителей. Его воспоминания о своих пребываниях в СИЗО и психиатрических лечебницах — жесткое свидетельство происходящего ("Для персонала ты больной, к которому для его же безопасности должна быть применена вязка. Буйный, потому что представляешь проблему. На самом деле это издевательство, потому что это похоже на какой-то детский сад из "Кошмара на улице Вязов". Только вместо пухлых младенцев — разлагающиеся старики, которых отправили туда умирать").

Но когда Павленский рассказывает о сценариях своих акций, в которых зрители или полиция являются непременными участниками (а далее следователи и судьи), он выступает замечательным теоретиком акционизма. Его анализ "бюрократических судорог" нашей карательной юриспруденции предельно точен. Когда говорит о своей "точке невозврата" после первой акции, когда он понял, что не может вернуться к традиционному искусству (а у него профессиональное художественное образование монументалиста), то это блистательный пример самоанализа. Политические диагнозы нынешней России не столь изящны, как у Рубинштейна, но в сущности идейно близки.

И философия радикала Петра Павленского, прибивающего гениталии к брусчатке Красной площади или отрезающего мочку уха на заборе Института Сербского, устраивающего пожар на Лубянке, наконец, при философской (феноменологической) редукции тоже близки логике здравого смысла гагары, а не буревестника. Если пользоваться парадоксальными мыслями Льва Рубинштейна.


ЗДЕСЬ УПОМЯНУТО