Намедни: захват Прибалтики и "Рио-рита". Выходит новая книга из проекта Леонида Парфенова — про 1930-е

06 сентября 2017
ИЗДАНИЕ

В издательстве Corpus выходит книга "Намедни. Наша эра. 1931-1940" — продолжение исторического проекта тележурналиста Леонида Парфенова. Новая книга посвящена 1930-м годам — времени, которое сам автор называет "античным" периодом СССР. "И даже признавая: тогда творились ложь и насилие — оттуда будут вести отсчет „нашего славного прошлого“", — пишет Парфенов в предисловии к изданию. В книгу вошли десятки заметок о самых разных сторонах жизни — от выхода фильма "Чапаев" и первого номера журнала "Крокодил" до строительства московского метро и сталинского ампира; от пятилеток и индустриализации до голода, репрессий и чисток в партии; от юбилеев Пушкина и Циолковского до войн в Испании, Польше и Финляндии. "Медуза" публикует три фрагмента из книги — о том, как в начале 1930-х правительство распродавало произведения искусства, о самом модном в СССР фокстроте, и о том, как в первые дни Второй мировой войны Советский Союз захватил Прибалтику.

Продажа шедевров за границу

Пик продаж в "фонд пятилетки" ценностей из коллекций музеев — прежде всего, Эрмитажа. Денег, на которые можно "купить индустриализацию", не выручат, лишь укрепят репутацию большевиков-варваров и заслужат проклятия культурных потомков.

Советская власть распоряжается всеми культурными сокровищами страны, не только государственными музеями. Реквизированы церковные ценности, без компенсаций национализированы частные коллекции. Все 20-е годы за границу за бесценок продается огромное количество антиквариата. В первую пятилетку дело доходит до музейных собраний. Тайные сделки поручены Наркомату торговли (снабжения) и лично их главе Анастасу Микояну. Главная жертва — Эрмитаж. Изымаются оружие, доспехи, монеты, фарфор, декоративно-прикладное искусство, византийские эмали, живопись из запасников. Продают поспешно и по многу, цены падают, план валютной выручки не выполняется. Мировой кризис тогда уничтожил спрос на искусство, и решено вывозить произведения "первого ряда" из экспозиции — чтобы гарантировать реализацию.

Первый покупатель шедевров — ближневосточный нефтепромышленник Галуст Гульбенкян. Ему достаются "Лютнист" Ватто, "Портрет Елены Фурман" Рубенса, "Портрет старика" Рембрандта, статуя Гудона "Диана", предметы серебра императриц Елизаветы и Екатерины II и проч. Стороны друг другом недовольны: в наркомате считают, что Гульбенкян скупится, требуя при этом себе право первого отбора. Магнат пишет целый "меморандум", призывая большевиков не действовать через посредников: Пустите все в открытую продажу, ибо наивная игра в прятки, практикуемая сейчас на рынке, принесет только убытки. Совету не вняли, и почти все остальные великие полотна через своих агентов приобретает банкир и министр финансов США Эндрю Меллон: несколько работ ван Дейка, "Обнаружение Моисея" Веронезе, "Портрет молодого человека" Халса, "Святой Георгий" Рафаэля, "Поклонение волхвов" Боттичелли, "Венера перед зеркалом" Тициана.

За "Мадонну Альбу" Рафаэля в 1931 году уплачено $1 млн 166 тыс. — самая высокая тогда цена за произведение искусства (правда, и Рафаэля на рынке больше нет). Всего от одного покупателя получено свыше $6,6 млн. Из 54 императорских яиц Фаберже на Запад продают минимум 30 (судьба части предметов неизвестна) — утверждают, что иногда цена не превышала тысячи долларов за штуку. Из ленинградской Публичной библиотеки Британский музей за 100 тысяч фунтов получит Синайский кодекс IV века — самую древнюю сохранившуюся рукопись Библии. На живопись рубежа XIX—XX веков мода еще не пришла и из Государственного музея нового западного искусства (см. 1948) картин берут немного; главный утраченный страною шедевр — "Ночное кафе" Ван-Гога. Сотрудники Эрмитажа сумеют отстоять скифское золото и "Мадонну Бенуа" Леонардо да Винчи — их тоже хотели реализовать.

Торговля национальным достоянием пробудет секретной до 1933 года, когда "Нью-Йорк таймс" напишет об эрмитажном ван Эйке в музее "Метрополитен". Тогда же Политбюро постановит прекратить "экспорт картин". Вывоз искусства за границу составит треть экспортной выручки 1930 года — не баснословный капитал. Утраты Эрмитажа — невосполнимые, о репутационных не думают. Главным выгодополучателем окажется Национальная галерея в Вашингтоне, основанная Меллоном, — туда его коллекция поступит после смерти владельца в 1937 году.

"Рио-рита"

Через пять лет после своего написания СССР достигает мелодия, которая станет популярнейшим танцем конца десятилетия, а для будущих поколений — символом предвоенной беззаботности

Работающий в Германии испанский композитор Энрике Сантеухини сочинил "Рио-Риту" в 1932 году для одноименного берлинского ночного клуба. В песенке это имя молодой испанки. "Рио-Рита — синьорита", "Гранада — серенада" — незатейливые рифмы для текста на любом языке. Кроме немецкой будет английская и французская версии. Но мелодически и ритмически богатая музыка все говорит без слов. Едва зазвучит — на месте не усидишь, а рефрен "Та-ра-Рио-Рита, та-ра-ра-ра-ра-ра-Рио-Рита" напеваешь целыми днями.

На следующий год после появления новинки к власти в Германии пришли нацисты, и "Рио-Риту" по миру стали разносить немецкие музыканты-эмигранты. В СССР попадает запись нью-йоркского оркестра Марека Вебера — без слов, зато с кастаньетами, которых прежде не было. Это, конечно, самый жгучий вариант. Успех огромный, без "Рио-Риты" теперь не обходится ни одна вечеринка.

Вообще-то, "Рио-Рита" — пасодобль, сложный испанский танец со множеством дробных движений. Исполнять их в точности трудно, да они почти никому и не известны. Советские люди обычно танцуют под "Рио-Риту" быстрый фокстрот. С иноземным шлягером сроднятся раз и навсегда. Спустя десятилетия в ретро-мелодии услышат еще и другой смысл: "Люди не знали, что завтра война". В советском фильме начала 1980-х "Военно-полевой роман" прозвучит песня на стихи Геннадия Шпаликова (см. "Я шагаю по Москве", 1964) со строчками:

Рио-Рита, Рио-Рита, вертится фокстрот,

На площадке танцевальной 41-й год.

Захват Прибалтики

Согласно тайным договоренностям с гитлеровской Германией, СССР менее чем за год покончил с независимостью балтийских стран. Поглощение начинают в сентябре—октябре 1939-го, а в августе 1940-го провозглашены три новые союзные республики СССР — Эстонская, Латвийская и Литовская

До революции составляя несколько губерний Российской империи, при ее распаде Эстония, Латвия и Литва стали отдельными государствами. Как в Польше и Финляндии, красные не победили здесь в Гражданской войне, а советская власть РСФСР не могла навязать себя силой. В 1920–1921 годах, подписав мирные договоры, Москва признала независимость трех маленьких стран. С тех пор там — авторитарные буржуазные республики со средним уровнем жизни заметно выше, чем в СССР. Бывшей метрополии прибалты страшатся, но Литва до 1939-го отделена от Советов Польшей, отношения с которой у нее тоже неприязненные. Крохотные местные компартии действуют подпольно. При всех трудностях государственного становления национальный консенсус достигнут: составляя абсолютное большинство, титульные народы ценят существование в своей родной стране.

Кремль идет к аннексии поэтапно, стараясь до последнего момента не выдавать свою истинную цель. Под конец Польского похода Красной армии (см. 1939) в Москву по очереди приглашаются делегации Эстонии и Латвии. Сталин и Молотов требуют от них заключить с СССР пакты о взаимопомощи. С Литвой похожие переговоры проходят чуть позже, поскольку ее по секретным протоколам с Германией включили в советскую "зону влияния" не в конце августа, а в конце сентября (см. "Пакт Молотова-Риббентропа. Договор о дружбе и границе", 1939). Литовцам передается Вильно (Вильнюс) с Виленским краем, захваченные Польшей в 1920 году и теперь занятые советскими войсками при присоединении Западной Белоруссии (все это время литовской столицей был Ковно — Каунас).

Молотов в своей речи о внешней политике на сессии Верховного Совета расхваливает подарок: Литовское государство с его населением в 2,5 млн человек значительно расширяет свою территорию, увеличивает на 550 тысяч человек свое население и получает город Вильно. Произнося это, председатель Совнаркома знает, что вскоре и Вильно, и вся Литва окажутся в СССР. Но осенью 1939-го договариваются только о размещении до 25 тысяч солдат в каждой из трех балтийских стран, о предоставлении военно-морских баз и аэродромов. Меры предупредительные, на время войны Германии с Францией и Британией, а "когда она окончится — выведем" — пообещал Сталин делегации Латвии насчет советских гарнизонов.

В молотовской речи особо указано: Пакты о взаимопомощи твердо оговаривают неприкосновенность суверенитета подписавших их государств. <…> Болтовня о советизации прибалтийских стран выгодна только нашим общим врагам и всяким антисоветским провокаторам.

Во второй половине октября 1939-го начинается ввод советских контингентов: с официальными встречами на границе,с гимнами, салютами и речами про общую безопасность. Пока красноармейцев в Прибалтике — 67 тысяч, это примерная числен ность всех трех национальных армий. Иностранные воинские части стоят изолированно, посольства СССР пропаганды социализма не ведут. Многие местные жители, не веря в советскую добронамеренность, успокаивают себя доводами про "меньшее зло" — мол, немцы бы обошлись куда жестче. Встревожила война с Финляндией, которая кремлевский пакт о взаимопомощи отвергла — вот, оказывается, как Сталин готов наказывать ослушников. Балтийская пресса про сопротивление финнов пишет явно сочувственно.

Следующий шаг — более полугода спустя. 14–16 июня страны Балтии получают схожие ультиматумы: великий восточный сосед, считая, что пакты о взаимопомощи грубо нарушаются, требует назначить новые правительства и впустить дополнительные силы Красной армии. Условия приняты. Сталин, видимо, синхронизирует свои действия с гитлеровской кампанией на Западе:при падении великой державы Франции (см. 1940) кому будет дело до балтийских провинций? Как спецпредставитель Кремля в Эстонию прибывает глава Ленинградского обкома партии Жданов, в Латвию — вице-премьер Вышинский, в Литву — замнаркома иностранных дел Деканозов. Эмиссары лично называют президентам угодных Москве премьеров. Это левые деятели, но не коммунисты — проводниками советского влияния пока будут министры внутренних дел.

Глава Литвы Сметона, не в силах противостоять диктату, бежит за границу. Эстонец Пятс и латыш Ульманис пытаются сотрудничать, и вскоре их репрессирует НКВД. Даже в июле балтийским деятелям кажется, что возможен вариант Монголии — единственной тогда социалистической страны, кроме СССР. Да, зависимость от Москвы и советский строй, но все-таки сохранено отдельное государство. И тут наступает завершающий этап — смена законодательной власти.

На досрочные избирательные кампании, инициированные кремлевцами, отведено 10 дней, что нарушает действующие еще конституции. Буржуазные партии не допущены, участвуют только возникшие вдруг "Союзы трудового народа". Даже в их программах не говорится про вхождение в СССР, однако еще до дня голосования в Красной армии образован Прибалтийский военный округ со штабом в Риге, а Эстония включена в Ленинградский округ. При неправдоподобно высокой явке показаны советские результаты: за безальтернативных кандидатов в Эстонии подано 93% голосов, в Латвии — 98% и в Литве — 99%. 21 июля парламенты на первых своих заседаниях, провозгласив социалистические республики, "единодушно" решают войти в СССР. Прием в начале августа оформляет сессия Верховного Совета Союза.