Олег Радзинский "Случайные жизни"

28 октября 2018
ИЗДАНИЕ
АВТОР
Галина Юзефович

Биография писателя Олега Радзинского, автора замечательных (и сильно недооцененных) романов "Суринам" и "Агафонкин и время", распадается на несколько обособленных эпизодов — не то чтобы совсем уж заурядных, но определенно не уникальных. В сумме же они дают эффект фантасмагории и даже некоторой художественной избыточности, плохо совместимой с расхожими представлениями о жизненности и правдоподобии.

Привилегированная и культурная московская семья (отец и бабушка — успешные "совписы", мама и отчим — работники телевидения), благополучное советское детство (с точностью до регулярных разборок со школьными хулиганами), мажорская юность, филфак МГУ, а потом, внезапно — диссидентство, арест, Лефортовская тюрьма, суд, этап, лесоповал, ссылка, и закономерным многоточием в финале — эмиграция в США. Словом, по отдельности все, вроде бы, более или менее типично для богемного москвича 1958 года рождения, детство которого пришлось на сердцевину брежневского застоя, а молодость и зрелость — на смутное время слома эпох. Целиком же — отличная заготовка для бодрого романа в авантюрном духе.

И тем не менее "Случайные жизни" — не авантюрный роман, да и не роман вообще. В сущности, это обстоятельные воспоминания с экскурсами в прошлое семьи и неторопливыми размышлениями о том, "что же будет с родиной и с нами". Более того, воспоминания намеренно и рефлексивно встроенные в русскую литературно-мемуарную традицию, берущую исток в "Былом и думах" Герцена или "Записках из мертвого дома" Достоевского. Детство, на две трети проведенное внутри книг, филологическая юность и пожизненная инфицированность классической русской словесностью предопределяют и отношение героя-рассказчика к происходящему с ним, и его повествовательную манеру.

"Так увлеченно я писал роман о собственной героической жизни, причем не на бумаге, а в этой самой жизни" — эта мысль лейтмотивом звучит на протяжении всей книги. Во время предварительного заключения и психиатрического освидетельствования в НИИ имени Сербского, на суде, во время допросов и встреч с самыми страшными уголовниками автор сохраняет на диво большую отстройку от реальности. Собственная биография видится ему словно бы извне, сквозь призму литературы, которая образует защитную прослойку между ним и внешним миром и позволяет заменить страх искренним любопытством: что же будет с героем дальше? А чем все кончится? Ух ты! Возникающий на мгновение пафос мгновенно тушится обаятельной самоиронией, а авторский взгляд на протяжении всей книги остается острым и внимательным, но при этом на удивление доброжелательным и безмятежным.

Именно благодаря этой литературной подушке безопасности, читая Радзинского, вы скорее будете слышать голоса Владимира Короленко, Петра Кропоткина, Виктора Чернова и других политических ссыльных вегетарианского XIX века, а не узников ГУЛАГа — Варлама Шаламова или Евгении Гинзбург.

Но не стоит думать, будто внешняя "плюшевость" делает "Случайные жизни" книгой умиленно-ностальгической или, хуже того, апологетической по отношению к советскому режиму. Ничуть не бывало — напротив, отсутствие надрыва и способность в силу этого сконцентрироваться на деталях делает воспоминания Олега Радзинского достоверным (и весьма, надо сказать, отталкивающим) слепком позднесоветской эпохи, исчерпывающе харакретиризующим систему борьбы с инакомыслием при Брежневе, Андропове и Черненко. А то обстоятельство, что на протяжении всей книги автор не забывает время от времени напоминать нам, что не все на свете тьма, позволяет прочесть его книгу максимально вдумчиво и внимательно, не задохнувшись по дороге от болевого шока.