Томас Майер "Ханна Арендт": фрагмент из книги
Как и всякая другая биография, эта состоит из ряда приближений. Посему любая претензия на полноту естественным образом смещается туда, где уже накоплено обилие материала, — в то царство мифов, из которого снова и снова создаются образы "сути" жизни. Биографии столь же различны по своим подходам и формам, как и их предмет — жизни разных людей. Поэтому тут не существует ни рецепта, ни возможностей стандартизации, ничего непререкаемого, кроме разве что рождения и смерти. Но каждая попытка приблизиться требует обоснования. Здесь мы ограничимся следующим: настоящая попытка приближения сосредоточена на том, что в уже существующей и едва ли обозримой литературе о жизни и творчестве Арендт не упоминалось вовсе или затрагивалось лишь вскользь.
Эта биография отличается тем, что фокус внимания в ней намеренно смещен по сравнению с работами коллег-предшественников. В то же время это не просто дополнение; здесь рассказана во многом именно другая история. Эта книга написана не в пику другим толкованиям, но скорее предлагает самостоятельную, совершенно новую интерпретацию.
Решение ориентироваться на вновь открытые источники, естественно, имеет последствия. Некоторых историй, ставших частью устоявшегося образа и "персоны" Арендт, читатель здесь не найдет, потому что историям этим не нашлось подтверждений. Очень кратко описываются люди и темы, о которых не удалось найти новых сведений, несмотря на интенсивные поиски. Благодаря исследованиям лейпцигского культуролога Ринго Рёзенера и преподающей в Йеле германистки Барбары фон Бехтольсхайм полностью изменилась ситуация с Генрихом Блюхером. О нем, как и о Гюнтере Штерне-Андерсе, чье значение возросло вместе с выходом тщательно подготовленных изданий его трудов, здесь представлено много новой и важной информации.
В этой книге прослеживаются взаимосвязи и появляются имена, в прежних биографиях Арендт не выходящие на передний план или вовсе неизвестные. Здесь не ставится цель "восстановить справедливость" в отношении незамеченного или недооцененного, а предлагается другой, отчасти новый взгляд на уже известное. Так, например, в числе тех, с кем Арендт повстречалась на важных этапах своей жизни, были также Леопольдина Вайцман, Марта Мундт, Жюльетта Штерн и Ева Штерн. Неслучайно среди новых имен много женских. Эти женщины или работали вместе с Арендт, или занимались сходной практической деятельностью.
Жизнь и творчество состоят в особом взаимоотношении — это наблюдение снова и снова становилось предметом размышлений самой Ханны Арендт. Она считала, что между жизнью и творчеством стоит "опыт", а точнее — "личный опыт". Для Арендт это не означало, что каждый текст обязан быть автобиографичным; скорее для ее собственного "я" опыт становился поводом к рефлексии. Согласно Арендт, между двумя полюсами — жизнью и творчеством — существует дистанция, определяющая характер их взаимодействия: они проникают друг в друга посредством мышления, но не становятся единым целым.
Еще с начала 1930‑х годов Арендт занималась вопросом взаимосвязи жизни и творчества и изучала факторы, повлиявшие на биографии людей в прошлом и ее современников, однако высказаться по этой проблематике она решилась лишь в 1961 году в предисловии к сборнику "Между прошлым и будущим":
Если бы надо было написать интеллектуальную историю нашего века не в форме истории сменяющих друг друга поколений, требующей от историка в буквальном смысле быть верным последовательности теорий и подходов, а в форме биографии отдельной личности, претендуя лишь на метафорическое приближение к тому, что в действительности происходило в умах людей, обнаружилось бы, что этот человек был вынужден духовно вернуться к тому, с чего начинал, не один, а два раза: первый раз, когда он бежал от мышления к действию, и второй — когда действие, вернее, то, что он его совершил, заставило его вернуться к мышлению. При этом стоит заметить, что упомянутый призыв мыслить раздался в тот странный промежуточный период, который порой вклинивается в историческое время, — период, когда не только позднейшие историки, но и действующие лица и свидетели, сами живущие, понимают, что имеют дело с интервалом времени, полностью определенным тем, чего уже нет, и тем, что еще не наступило. В истории такие интервалы не раз показывали, что могут нести в себе момент истины.
Если и существует методическое пособие и ключ к пониманию жизни и творчества Ханны Арендт, то искать их нужно здесь. И в самом деле: события времени политизировали ученицу Хайдеггера и Ясперса, ее фокус сместился с философии на современную историю евреев, она выбрала неординарную еврейку Рахель Фарнхаген, чтобы пролить свет на жизнь меньшинства, борющегося с самим собой. Когда в 1933 году произошло крушение традиции и цивилизации, Арендт бежала от размышлений к действию — к работе в Молодежной алие, в то странное межвременье, что позволило снова начать размышлять, а затем стала свидетельницей уничтожения евреев Европы и в конце концов заново связала собственный опыт с воспоминаниями, осмыслив пережитое совершенно иначе.
Арендт дважды описала полный круг, возвращаясь к началу. Оба возвращения были "переработаны" в объемном корпусе текстов, в которых явно виден ее отказ признавать границы, установленные якобы вневременной философией и не признающей традиции политической теорией. Однако ее выход за рамки не только повлиял на философию и политическую теорию, но и сказался на ее восприятии со стороны окружающих: то, что она посвятила жизнь делу сионизма в Европе и много лет защищала интересы "уцелевшего остатка", было в глазах многих перечеркнуто из‑за ее критики одного политического решения — об основании Государства Израиль. Справедливо ли?
Действительно ли острая критика отдельных личностей и, с точки зрения Арендт, совершенно аполитичного поведения руководящих функционеров еврейского народа в период с 1940 по 1945 год в книге "Эйхман в Иерусалиме" заслуживала в ответ обвинения в отсутствии "любви к еврейскому народу"? Или фраза "Ахават Исраэль" из письма Гершома Шолема — вопреки тому, что можно было бы предположить, — вовсе не была формулой, употребляемой в традиционных еврейских текстах, а представляла собой сионистский лозунг, которому Арендт просто не хотела соответствовать после всего пережитого в Париже, Гюрсе и Лиссабоне? Но почему же она никогда открыто не заявляла, что ее борьба с национал-социализмом заключалась прежде всего в спасении детей и молодежи? Не важно, какое количество подростков мы примем в расчет: "всего лишь" 120 ребят, которых Арендт отправила в Палестину лично, или же несколько сотен (как минимум 500–700 человек), чьи личные дела побывали на ее письменном столе либо с кем она встречалась в образовательных лагерях и чьей дальнейшей судьбой ей не пришлось заниматься, — вопрос о любви Арендт к еврейскому народу следует, пожалуй, поднять заново.
Эта биография не может и не должна дать ответа на все эти вопросы. Однако настоящее издание содержит материал, на основе которого их можно будет найти в дальнейшем. Это первая всеобъемлющая попытка осветить то, что до сих пор оставалось неизвестным.