"Бледный огонь" Набокова Волшебство художественного открытия

Второе русское издание, исправленное и дополненное

Споры вокруг романа Владимира Набокова "Бледный огонь" (1962) начались с момента выхода этой многомерной книги, полной загадок, ложных решений, подтекстов и увлекательной игры с читателем. Брайан Бойд, непревзойденный знаток жизни и творчества писателя, в своем детальном разборе книги приглашает читателя приобщиться к волшебству открытия и обнаружить в "Бледном огне" новое измерение, меняющее взгляд на его содержание и на фигуру самого Набокова.

Второе, исправленное и значительно дополненное издание настоящего исследования, признанного образцом доказательного литературоведения, снабжено обращением автора к русскому читателю.

"Бледный огонь" Владимира Набокова приглашает читателя совершить открытие и делает это так, как ни один другой роман, в силу чего и поражает гораздо сильнее, чем какая‑либо другая книга. Обратите внимание, как перехватывает дыхание у Мэри Маккарти, автора знаменитого, часто приводимого высказывания: "“Бледный огонь” — это черт из табакерки, драгоценность Фаберже, заводная игрушка, шахматная задача, адская машина, западня для критиков, игра в кошкимышки, набор “Сделай сам”. <…> Это набоковский кентавр, полупоэма, полупроза, это пучинный Черномор, это творение чистой красоты, исполненное симметрии, странности, оригинальности и нравственной правды". Поскольку "Бледный огонь" приглашает совершить открытие, он подталкивает и к тому, чтобы мнения читателей разошлись по поводу результатов этого открытия. Лучший набоковский роман оказывается образцом литературной неопределенности, он словно испытывает нас кажущейся невозможностью однозначного прочтения.
Все это как нельзя лучше подходит нашему запутанному времени, когда "прогрессивные" мыслители предлагают в качестве универсальной истины постулат о том, что истины как таковой не существует, а есть лишь ее частные воплощения. Само представление о трудном пути к истине многим постмодернистам кажется устаревшим — до тех пор, пока кому-нибудь из них не потребуется, скажем, новейшее лекарство, полученное именно в результате такой борьбы за истину. Сейчас, когда с особым скепсисом воспринимается возможность художественного открытия как такового — и в сфере литературы, и в сфере литературоведения, — мне особенно хотелось бы настоять на том, что писатель и читатель могут еще открыть для себя новые способы письма и чтения и что эти открытия сродни процессам, ведущим к научным открытиям.