Текстура истины: о книге Брайана Бойда про "Бледный огонь" Владимира Набокова
"Бледный огонь" Владимира Набокова — антироман, поэма, академическая сатира, зеркальный лабиринт и текст в тексте. В издательстве Corpus в переводе Станислава Швабрина вышла книга Брайана Бойда "„Бледный огонь“ Владимира Набокова: волшебство художественного открытия" — своего рода пособие по вдумчивому чтению этого произведения. Критик Игорь Кириенков рассказывает о том, почему работа Бойда — это еще и выдающийся литературоведческий детектив.
"Бледный огонь" Владимира Набокова — антироман, поэма, академическая сатира, зеркальный В ретроспективе "Бледный огонь" (1962) может производить впечатление романа неожиданного, неизбежного и вместе с тем почти необходимого для цементирования набоковского мифа. Много лет экспериментируя с разнообразными повествовательными техниками и структурами, автор еще не прибегал к настолько изысканной, многоярусной конструкции: в "Огне" есть задиристое предисловие Чарльза Кинбота; поэма Джона Шейда о поиске смысла жизни после смерти дочери Хэйзель; кинботовский же комментарий — не то к поэме, не то к судьбе неведомой Земблы и ее короля Карла; составленный Кинботом указатель. Востребованный преподаватель русской и европейской литературы, переводчик и комментатор "Слова о полку Игореве", специалист по "Евгению Онегину", Набоков собрал и пропустил через себя исключительный по объему, масштабу и качеству материал, который преломил в очень культурной (и несколько кабинетной) фантазии о мерцании между реальным и вымышленным. Наконец, именно такой — требовательный к искушенному читателю и достаточно абстрактный с точки зрения описанных в нем событий — роман выгодно оттеняет "Лолиту", чей успех недоброжелатели могли бы отнести на счет сенсационности материала. В этом смысле "Бледный огонь" — перефразируя название сборника эссе Шейда — укрощенный морской конь: удобный кампусный шедевр безо всяких "проблематичных" обертонов, еще один "любимый роман вашего любимого писателя".
На деле все сложнее и тоньше. Прежде всего, Набоков много лет разрабатывал тему "далекой северной страны": "Огонь" подготовлен "Трагедией господина Морна" (1924), "Подвигом" (1931), "Solus Rex" (1940) и "Под знаком незаконнорожденных" (1947), не говоря уже о более компактных вещах. Во-вторых, при всей условности разворачивающихся в романе событий и "книжности" его страстей, на ключевом событии "Огня" лежит глубоко личный отпечаток: подобно тому как Шейд был убит Джеком Греем по ошибке, вместо судьи Гольдсворта, отец Набокова погиб, закрывая собой лидера кадетов Павла Милюкова, в которого метил монархист Сергей Таборицкий. Наконец, "Лолита" — отнюдь не прямолинейный роман, и многие его тайны еще только предстоит раскрыть, а "Огонь" — вовсе не игривый постмодернистский перевертыш, а строгая, стройная и глубоко трагичная вещь.
Первый русский перевод поэмы "Бледный огонь" сделал Александр Шарымов еще при жизни писателя в 1974 году: его версия увидела свет только в 1991-м в журнале "Аврора". В конце 1970-х по заказу издательства "Ардис" над переводом начал работать Алексей Цветков; редактором выступала Вера Набокова. Проект так и не состоялся: как писал американский литературовед, один из крупнейших исследователей и переводчиков Владимира Набокова Геннадий Барабтарло, "когда количество помарок сделалось очень велико, а одновременно возросло и сопротивление автора перевода, он предложил отказаться от этой затеи". Кинботовское предисловие к роману в переводе Цветкова было опубликовано в 1981 году в журнале "Глагол", а в 1983-м в "Ардисе" вышел полный текст "Бледного огня" в переводе самой Набоковой. В 1991 году свердловское независимое издательское предприятие "91" опубликовало роман в переводе Сергея Ильина, а в 1997-м в "Симпозиуме" он вышел под тем же названием в переводе Ильина и Александры Глебовской. Для первого знакомства мы бы рекомендовали версию вдовы писателя; опытный перечитыватель наверняка найдет отраду в кентаврическом сочетании переводов Шарымова (поэма) и Набоковой (предисловие, комментарий и указатель).
Одно из самых проницательных толкований романа принадлежит новозеландскому ученому Брайану Бойду; собственно, это была первая книга Набокова, которую он прочитал. Среди главных достижений Бойда — труд об "Аде" (1985), двухтомная биография Набокова (1990), подготовка издания его англоязычных сочинений для издательства Library of America (1996). "Волшебство художественного открытия" было опубликовано в 1999-м по следам дискуссий вокруг "Бледного огня", которые с появлением интернета перекинулись из академических изданий в Сеть. В 2015-м оно вышло на русском в "Издательстве Ивана Лимбаха", а этим летом Corpus выпустило его второе — исправленное и дополненное — издание.
Коротко обрисуем литературоведческий контекст работы Бойда. Исследователи "Бледного огня", как правило, делятся на три лагеря. Шейдианцы (к числу которых поначалу принадлежал и Бойд) предполагают, что роман целиком написан Шейдом: автор выдающейся поэмы, он мог бы придумать и Кинбота, и весь его фантасмагорический комментарий. Кинботианцы, напротив, полагают, что это Шейд — изобретение баснословно одаренного Кинбота, чьей экстравагантной фантазии хватило бы и на интеллектуальные стихи в традиции Александра Поупа. Есть и те, кто считает, что это не имеющий решения парадокс — и что набоковская идея как раз и заключалась в том, чтобы показать, до чего относительна, если не сказать смешна, наша попытка отделить друг от друга реальность и интерпретацию, текст и комментарий.
Бойд строит "Волшебство художественного открытия" как три последовательных опыта чтения романа, каждое из которых открывает свой уровень понимания набоковского замысла. Это архитектурное решение наследует знаменитой набоковской фразе "Хороший читатель, читатель отборный, соучаствующий и созидающий, — это перечитыватель" — и отдает должное одной из самых важных черт его поэтики. Набоков виртуозно управлял читательским вниманием, продуманно распределяя информацию для достижения наибольшего эстетического эффекта. Самые пытливые будут пытаться понять правила игры и предугадать следующий ход автора-демиурга, но катарсис гарантирован и тем, кто просто следит за сюжетом.
Уже первый подход к "Бледному огню" сулит множество открытий. Бойд кропотливо показывает, как именно Кинбот стремится захватить контроль над текстом, присвоить себе шейдовскую поэму, перекодировать общих знакомых в персонажей Зембли и в конечном счете сместить фокус внимания с Шейда и гибели Хэйзель — на перипетии собственной, творчески преображенной биографии. Впрочем, по Бойду, все не сводится к тому, что Кинбот — ненадежный рассказчик. Мы должны почувствовать, что линии Шейда, Кинбота и Хэйзель представляют собой вариации одного и того же поиска; что при всем комическом несходстве поэма и комментарий действительно причудливо связаны и отзеркалены.
Во второй части своего расследования — а здесь книга начинает походить на детектив, в котором филолог-сыщик аккумулирует факты, выдвигает гипотезы, продумывает идеи и, найдя негодными, отбрасывает их, — Бойд изучает, какая бытовая реальность персонажей и их автора стоит за литературным текстом. Выясняя, из какого материала созданы поэма Шейда и комментарий Кинбота, мы обнаруживаем два равноправных мощных творческих сознания, по-своему преодолевающих боль и унижения этого мира. Главное открытие этого сегмента "Волшебства…" — подлинная личность Кинбота. Это несчастный русский эмигрант Боткин, создавший Земблу, грандиозную машину компенсации: отверженный изгнанник в реальном плане, он восседает на троне — в фантазийном. Бойд приходит к необходимости решить вопрос о едином авторе: учитывая интригующие переклички между поэмой и комментарием, надо определить, кто несет на себе ответственность за целое. Исследователь и читатель оказываются в тупике: уж слишком мощное — сопоставимое с набоковским — воображение требуется, чтобы придумать и объединить два этих нарратива. И здесь Бойд делает свой самый красивый — и самый радикальный — ход.
Изменив режим чтения, мы сможем увидеть в этом романе не конкуренцию зацикленного на себе аутсайдера и гениального поэта за право "финального монтажа", а прихотливую систему паттернов — оттисков, с помощью которых мертвые отчаянно пытаются снестись с живыми. В новом, метафизическом ракурсе "Бледный огонь" становится романом об умопомрачительной коммуникации между мирами: с Хэйзель хотела связаться тетушка Мод; она сама — со своим отцом, сочиняющим поэму о ее гибели; Шейд — повлиять на Кинбота. Не будем лишать читателя удовольствия проследить за бойдовской логикой и системой доказательств (чувствуется, что где-то его новообретенная концепция выглядит очень правдоподобной, а где-то — еще шаткой). Важно, что сама эта исследовательская интуиция не выглядит такой уж эксцентричной. Так, о потайном сюжете повести "Волшебник" в свое время блестяще писал Геннадий Барабтарло, а сам Набоков в переписке с редактором The New Yorker Катариной Уайт декодировал устройство собственного мистического рассказа "Сестры Вэйн", в финале которого он провернул "такого рода трюк, [который] можно позволить себе только раз в тысячелетие существования художественной литературы".
Амбиции Бойда, однако, простираются дальше изощренной экзегезы одного шедевра. Он убежден: разбирая "Бледный огонь" — или любое другое сложно организованное литературное произведение, — мы уподобляемся ученым, которые, двигаясь от одной теории к другой, уточняют наше представление о реальности; обнаруживают гармонию там, где предыдущие поколения видели хаос — или, говоря на языке не близкой Бойду континентальной философии второй половины XX века, "амбивалентность" и "относительность" всякой истины. Тот, кто научится пристально читать многофигурную, щедрую аристократическую фантастику Набокова, где, по выражению Веры Набоковой из предисловия к русскому переводу "Бледного огня", "каждая фраза наполнена до краев содержанием", увидит перед собой мир более высокого порядка, в котором есть место узору и произволу, структуре и свободе.
Таков и метод Бойда. "Волшебство…" — не работа, которая полифемовским валуном ложится на пути у новых исследователей. Бойд со слишком большим почтением относится к философии науки, как ее понимал Карл Поппер (другой герой его академических исследований), чтобы, найдя привлекательную концепцию, авторитетно "закрыть тему". В конечном счете прав окажется тот, кто предложит наиболее экономную и в то же время тотальную интерпретацию романа. До тех пор, пока на этом месте не появится новая краткая теория всего. Художественное открытие продолжается. И не кончается строка.