"Слова у него отбрасывают тень — и чем ближе к закату, тем она длиннее" (о переводе английского Набокова): интервью с Андреем Бабиковым
Андрей Бабиков много лет работает над тем, чтобы англоязычные произведения Владимира Набокова предстали по-русски в достоверном виде, отвечающем высоким требованиям писателя к хорошей русской прозе. Он перевел романы "Ада, или Отрада" (2022), "Взгляни на арлекинов!" (2023), "Сквозняк из прошлого" (2023) и "Под знаком незаконнорожденных" (2025), изданные в редактируемой Бабиковым серии "Набоковский корпус" издательства "Corpus". Редакция журнала "Перевод" обратилась к переводчику с просьбой порассуждать об особенностях английской прозы Набокова и о том, поддается ли она удачной передаче по-русски.
Михаил Бордуновский. Набоков — удивительный пример "билингвального" автора. Наверняка чтение "русского" Набокова было одним из ключей к переводу "английского" Набокова: расскажите, пожалуйста, на что в первую очередь вы опирались при такой работе. Как русскоязычные тексты писателя помогают переводить англоязычные, а как — мешают (если такое вообще возможно)?
Андрей Бабиков. Конечно, без знания набоковской лексики, его оригинальных оборотов и метафор, понимания его логики и приемов, без обращения к арсеналу его многообразных средств (аллитерации, каламбуры, неологизмы, "говорящие" или "указующие" имена, скрытые цитаты, аллюзии, реминисценции, поэтическая ритмика и т.д.) не стоит заниматься переводами Набокова (как и любого другого выдающегося писателя — без знания его средств и приемов). Однако следует обратить внимание на одну важную особенность Набокова, о которой исследователи не говорят или говорят очень мало. Его русские и английские сочинения различаются не только языком — внутри этих двух больших отделов его творчества (был еще небольшой французский отдел) между произведениями часто пролегает стилистическая пропасть. "Подвиг" и "Приглашение на казнь", например, хотя между ними всего несколько лет, написаны в совершенно разных манерах, в разных "тональностях". Здесь разные поэтики, разные формальные задачи, хотя есть, безусловно, и что-то общее. Этого нет у Кафки, нет у Бунина, нет у Пруста. В английских произведениях контраст еще разительней, довольно сравнить "Истинную жизнь Севастьяна Найта" (1939) с "Под знаком незаконнорожденных" (1947). Обиходное представление о "стиле Набокова", которое применяют только к описательной части его художественной прозы, подразумевая под этим замысловатые вычурные конструкции с чрезмерно выпуклой образностью и элементами утрированной рефлексии, может быть, годится для пародий (у Довлатова, к примеру, или в остроумной пародии на "Лолиту" У. Эко), но в реальности его не существует. Есть "стили" разных периодов, произведений и разных жанров. Особенно заметно отличается от "стиля Набокова" поздний Набоков, автор небольших динамичных романов "Сквозняк из прошлого" (1972), "Взгляни на арлекинов!" (1974), "Оригинал Лауры" (1975—1977). Меня нисколько не удивляет, что на американском конкурсе на лучшее подражание Набокову отрывок из его собственной прозы (из неопубликованной тогда "Лауры") не получил приза. Выиграл тот подражатель, в сочинении которого члены жюри с удовлетворением нашли все атрибуты того условного "стиля Набокова", о котором я уже сказал. Из всего этого следует простой вывод, что подход к переводу последних вещей Набокова не может быть аналогичен подходу к его более ранним английским романам, перевод не может выполняться в той обстоятельной риторической манере, которая отличает его русские книги 1930-х годов. И сам Набоков не стал бы переводить "Арлекинов" или "Сквозняк из прошлого" языком "Отчаяния" или "Камеры обскура".
Его собственный русский перевод "Лолиты", законченный в 1965 году, тому подтверждение. Исследователи не обращали до сих пор должного внимания на то, каким слогом Набоков перевел этот роман. Русский ли это язык "Дара" или "Защиты Лужина"? Вовсе нет. Стремясь передать все разнообразие повествовательных элементов оригинала, в русской версии "Лолиты" Набоков создал образец прозы, построенной на эклектичном обращении к самым разным историческим пластам русской словесности, от высокого классического стиля ("свет моей жизни, огонь моих чресел" — почти "Песнь песней"), поэтичного и романтичного языка начала века (с заметным влиянием символистов, русских и французских), до советизмов и вульгаризмов, от давно усвоенных русской литературой галлицизмов до прямых заимствований из американской речи (оправданных, надо заметить, положением Гумберта-эмигранта в новой американской среде): брекфаст, рефриджератор, молочный бар, коковый напиток, пушбол, сингли и т.п. Здесь же встречаются слова вроде "лядвии", "сударь", "вчуже", "ледащий", но есть и "плавки", "пылесос", "свинюги", "самолет" (не "аэроплан"), "кино" (не "кинематограф"), "втюриться", "пойти жрать", "танцульки" и т.п. Этой шипучей смесью старого набоковского слога 1930-х годов и модернизированной и основательно испорченной русской речи, перемежаемой нарочитыми американизмами, отчасти объясняется тот совершенно неотразимый эффект, какой русская "Лолита" произвела на советского читателя, — и тот прохладный прием, какой она имела у старых эмигрантов. Сам Набоков отметил в постскриптуме к русскому изданию романа, что "в неуклюжести предлагаемого перевода повинен не только отвыкнувший от родной речи переводчик, но и дух языка, на который перевод делается" (курсив мой — А. Б.).
В русских произведениях Набокова можно найти многие эквиваленты и готовые формы для перевода. Столь же полезно обращаться к его собственным переводам с английского на русский и с русского на английский. Не могу сказать, что мне что-то "мешает", но, если подумать, вкрапление русскоязычных слов и целых фраз (или стихов) в его английских романах (к примеру, термин "Мироконцепция", возникающий в романе "Под знаком незаконнорожденных"), как ни странно, в переводе бывает трудно согласовать со строем и окраской того или иного отрывка. Это как прилаживать к обычному хэтчбеку (пусть и тщательной ручной сборки) сияющие хромированные части от роллс-ройса "Фантом".
М. Б. Есть ли существенные различия между "русским" и "английским" Набоковым — и если да, то в чем они, по-вашему, заключаются? Что позволяет себе Набоков в английском, чего не мог позволить в русском, и наоборот? На ваш взгляд — касается ли это не только стиля, но и также характеров или сюжета?
А. Б.: В английских произведениях Набоков позволял себе значительно больше рискованных описаний с определенными (не обязательно медицинскими) терминами, которые не принято использовать в хорошей русской прозе. Но тут дело не только в разнице культур, но и в повсеместном "раскрепощении" 1950— 1960-х годов. В том, что Набоков был смелым автором на двух языках и опережал в нескольких отношениях своих эмигрантских собратьев по перу, легко убедиться, обратившись к "Камере обскура" или к повести "Волшебник".
М. Б. Lost in translation — ситуация нередкая. Перевод или перенос никогда не дословен, особенно с таким сложным автором. Можете ли вы вспомнить и рассказать о случаях, когда при переводе приходилось радикально перевоплощать языковую игру, фразу или даже целый отрывок текста, перенося из одной языковой реальности в другую? Как вы справлялись с "трудностями перевода" будто бы непередаваемой словесной игры Набокова, с которой мы часто сталкиваемся в его произведениях?
А. Б. Из недавнего опыта могу привести пример "Сквозняка из прошлого", перевод которого я подготовил в 2023 году. Само название этого короткого и сложного романа в оригинале — "Transparent Things" — "Прозрачные вещи", однако Вера Евсеевна Набокова после смерти мужа сообщила Геннадию Барабтарло (который вместе с ней перевел "Пнина"), что по-русски он должен называться строчкой из стихотворения Набокова 1930-х годов "Будущему читателю". Надо сказать, что Набоков и раньше подбирал русские названия для своих английских книг, иногда сильно отличающиеся от оригинальных (например, "Другие берега" для "Conclusive Evidence" — "Убедительное — или решающее — доказательство"), а в середине 1970-х годов намеревался самостоятельно перевести на русский язык свой самый большой и многоплановый роман "Ада, или Отрада" ("Ada or Ardor", 1969). Можно ли сказать, что "Другие берега" или "Сквозняк из прошлого" — это тот случай, когда случается ужасное lost in translation? Не думаю. Просто при пересборке аппарата из новых деталей не все части подходят или заменимы точными копиями. И я нахожу, что "Сквозняк из прошлого" — это удачный пример found in translation, и звучит лучше, ровнее и убедительнее "Прозрачных — или призрачных — вещей — или предметов".
М. Б. Как вам кажется, оставлял ли сам Набоков лазейки для перевода с языка на язык? Встречали ли вы случаи, когда в переводе возникал новый смысловой оттенок, но он выглядел преднамеренным?
А. Б. Я не думаю, что Набоков оставлял "подсказки" своим будущим переводчикам в самих произведениях. Благо у нас немало его прямых указаний на то, как трактовать то или иное темное место — к примеру, в его на удивление откровенном предисловии к роману "Под знаком незаконнорожденных" или в его письмах к исследователям А. Аппелю, К. Профферу, редактору "Нью-Йоркера" К. Уайт. Русские слова и выражения в его английских произведениях могут служить для перевода лишь самыми общими ориентирами.
М. Б. "Ада", кажется, стоит особняком во всем творчестве Набокова, и этот роман нередко называют самым сложным его произведением — как для читателя, так и для переводчика. Помимо непростого полотна взаимосвязей, что вас удивило в этом романе? С чем справиться было сложнее всего, а что оказалось проще, чем казалось?
А. Б. В толстой "Аде" не нашлось ни одной легкой для перевода страницы. Мой рукописный перевод заполнил дюжину общих тетрадей, часть из которых переписывалась дважды. Другие тетради отведены моим комментариям, занявшим двести убористых страниц в "корпусовском" издании. Сейчас, обозревая эту чернильно-карандашную агонию, я могу только поздравить переводчика и комментатора с завершением работы, несколько лет горой заслонявшей горизонт других проектов. В "Аде" потрясает многомерность замысла, выросшего из таких далеких друг от друга сфер, как философские размышления Набокова о времени и пространстве и полемика с критиками его буквалистского перевода "Евгения Онегина". Без "Ады" нельзя по-настоящему оценить пройденный Набоковым путь писателя и мыслителя. Я вижу зачатки образа Вана Вина (главного героя и "автора" "Ады") в фигуре постаревшего Годунова-Чердынцева из нереализованного замысла продолжения "Дара", и даже в молодом Ганине из первого романа Набокова "Машенька" (1926). Во многих отношениях, однако, "Ада" действительно стоит особняком — в окнах горит свет, благоухают эндемические растения Ардис-парка, в черном небе полно звезд.
М. Б. Как вы считаете, может ли современный читатель понять Набокова, читая его произведения только на одном языке? Есть ли что-то, неизбежно утрачиваемое в переводе? Можно ли вкратце определить, что одинаково присуще и русской, и американской прозе Набокова — на той языковой Антитерре, где встречаются и сливаются английский и русский языки?
А. Б. Надеюсь, что современный читатель, во всяком случае русский, хорошо понимает англоязычного Набокова, иначе мне и другим не стоило бы браться за переводы и комментарии (все свои переводы я снабжаю комментариями). Благодаря тому, что многие свои русские произведения Набоков (часто в соавторстве с сыном) перевел на английский, я спокоен и за англоязычного читателя, которому, может быть, недостает пояснений и примечаний, но который всегда может обратиться к трудам первоклассных западных ученых, возглавляемых Брайаном Бойдом. Обсуждая не так давно "Аду" и "Лолиту" с Орханом Памуком, очень большим писателем и поклонником Набокова, я заметил, что мы говорим с ним "на одном языке", хотя мой собеседник не читал Набокова по-русски, а я не читал Набокова в турецких переводах. Или когда я преподавал курс Набокова (включавший поэзию и драматургию) итальянским студентам, читавшим Набокова в итальянских и английских переводах, я не испытывал непреодолимых трудностей при объяснении стилистических тонкостей или эмигрантских реалий 1920—1930-х годов. Отсюда можно сделать вывод, что переводчики в общем справляются со своей задачей и что уровень переводов Набокова в целом высокий. Потери неизбежны физически, как при пересыпании песка из одного мешка в другой. Рисунок одного языка неповторим в другом. Например, в предисловии к "Исповеди" Гумберта имя адвоката и кузена Джона Рэя — Clarence Choate Clark, Esq. — три "С", повторение инициалов, но по-русски тройной повтор без замены имени невозможен (Клэренс Чоэт Кларк, эсквайр), и поэтому в своем переводе Набоков отбросил среднее имя, у него — Клэренс Кларк, что в русской версии романа (вольно или невольно) превратило этого защитника и хранителя гумбертовского опуса в еще одну маску соперника Гумберта Клэра Куильти.
На Терре русского языка и на Антитерре английского у Набокова одинаково много бонмо, свежих эпитетов, поэтических сравнений, сочных оборотов, неожиданных смысловых и звуковых сопряжений. Слова у него отбрасывают тень — и чем ближе к закату, тем она длиннее. В поздние годы в его прозе стало появляться все больше научных и специальных терминов — как стало больше героев-профессоров, университетских преподавателей, ученых, знатоков в самых разных сферах.
В своих переводах я следую простому правилу, которое хотелось бы назвать золотой или хотя бы позолоченной серединой: не пытаюсь "перенабоковить" Набокова (то есть воспроизвести его русский слог во всем его блеске — что невозможно хотя бы в силу неизбежной при переводе утраты естественности) и не "модернизирую" его в угоду тем, кто считает, что без распространенных в последние годы разговорных форм, журналистских клише и непрожеванных заимствований переводчик неизменно обречен провожать глазами последний вагон проносящегося мимо него поезда. Всем, кто использует выражения вроде "огромное количество", "заниматься любовью" и "короче", я могу лишь пожелать счастливого пути.