Донна Тартт как будущий великий американский писатель

Донна Тартт как будущий великий американский писатель

10 октября 2014
ИЗДАНИЕ
АВТОР
Анна Наринская

По просьбе "Афиши" Анна Наринская ("Коммерсант") рассказывает, чем хороши плохо известные в России книги 50-летней американки и кем она может стать в скором времени.

 title=

Добрые дела, как известно, наказуемы. Как и искренность. Очередное доказательство этих непреложных истин я получила совсем недавно — ответив на размещенный в фейсбуке пост. Мой знакомый просил посоветовать ему книжку "типа "Имени розы". Я предложила "Тайную историю" Донны Тартт и, не удержавшись, добавила: "Это как раз как "Имя розы", только лучше". А потом в течение нескольких дней я не могла открыть фейсбук, чтоб не увидеть десятки грозно краснеющих уведомлений, сообщающих мне о том, что поклонники творчества Умберто Эко спешат выразить мне свое возмущение.

Их негодование было не конкретным, а, скажем так, принципиальным. Никто не пытался сравнить эти две книги (Тартт никто и не читал, разумеется) — просто Умберто Эко за долгие годы изданий и переизданий, приездов и выступлений стал для нас практически родным и его, как выяснилось, нельзя задевать по умолчанию.

Это вообще отдельная тема — о том, как иностранный писатель становится у нас популярным. Наша любовь к иностранным авторам взбалмошна и избирательна, зависит от стечения обстоятельств (например, как в случае с Эко, от культуртрегерских способностей переводчика) и совсем не всегда соответствует западной иерархии. Некоторых писателей мы здесь привечаем особо, от некоторых пренебрежительно отмахиваемся, а во время вручения Нобелевской премии по литературе (ну хорошо, пусть не каждый второй год, но, во всяком случае, каждый третий) нас регулярно захлестывает возмущение, что ну вот, опять дали кому-то, кого никто и знать не знает. Что, вообще-то, означает одно: мы здесь ­ленивы и нелюбопытны.

На этом месте пора притормозить и оговориться. Тартт, написавшая за почти четвертьвековую литературную карьеру всего три романа, не только у нас, но и во всем мире менее знаменита, чем знаменитый постмодернист Эко. Да и сравнение "Тайной истории" с "Именем розы", вообще-то, не совсем ­справедливо. То есть нет, оно возможно, если исходить из формальных признаков (и тот и другой роман построен вокруг детективного сюжета, и тот и другой напичкан культурными аллюзиями и цитатами), но Эко предлагает нам головокружительный фокус, беллетристическую иллюстрацию философской системы, составленную уже вполне умудренным профессором и публицистом, а Тартт — настоящий роман, с настоящими чувствами, написанный совсем еще молодой женщиной. Последнее, впрочем, в моем понимании и означает то самое "лучше".

 title=

"Тайная история" вышла в 1992-м. Я в это время жила в общежитии для студентов-иностранцев Колумбийского университета на пересечении 119-й и Бродвея — во вполне еще тогда опасном Испанском Гарлеме. Манхэттен был заклеен скандальными бенеттоновскими плакатами с фотографией больного, умирающего от СПИДа; на улицах попадались люди в футболках с надписью "Я убил Лору Палмер"; практически из каждого утюга раздавалось "Smells Like Teen Spirit"; на журнальных обложках сменяли друг друга разваливший Югославию Радован Караджич и разваливший семью Вуди Аллен; Шэрон Стоун многозначительно раздвигала ноги в "Основном инстинкте"; Иосиф Бродский все еще жил на Мортон-стрит в Виллидже, а его друг Дерек Уолкотт получил Нобелевскую премию по литературе (то есть для моих соотечественников это был как раз год негодования).

Такая обстановка как-то не предрасполагала только что покинувшую Москву студентку к чтению толстых книг с торжественным изображением античной ­статуи на обложке. А эта была именно такой. И еще страшно тяжелой, все эти ­теперешние фокусы с облегчением переплета еще не изобрели — думаю, поэтому кто-то оставил ее на исцарапанном журнальном столике в рекреации. Я от нечего делать открыла и — да, уже не закрыла, пока не закончила. Знаю, что банально, но так оно и было, уж простите. Ну и еще банальное: вот это "невозможно оторваться", это утягивание в отдельный мир — это и есть признак настоящего романа.

У "Тайной истории" в некотором смысле идеальный саспенс: начинается с пролога, в котором рассказчик — бывший студент-античник Ричард Пэйпин — сообщает, что совершено убийство, за которое он "отчасти" несет ответственность. И с этой минуты (то есть практически с первых строк повествования) весь текст, наполненный обсуждениями древнегреческой философии и пронизанный множеством явственных и скрытых цитат, освещен (или скорее затемнен) предчувствием трагедии. Поэт и философ Сэмюэль-Тейлор Кольридж говорил, что для Шекспира заставить зрителя напряженно ждать — куда важнее, чем поразить его. Так вот здесь — то же самое.

Это кольриджевское изречение о Шекспире я, не буду притворяться, не то чтобы сама с детства знала, а не так давно вычитала как раз в статье о Донне Тартт, опубликованной в газете The Guardian британским литературоведом ­Джоном Маллэном к десятилетию выхода романа. Называется она простенько: "Десять причин любить "Тайную историю" Донны Тартт".

Свое перечисление тарттовских достоинств Маллэн начинает с того самого заданного прологом саспенса. Потом он переходит к ее зачарованности красотой (человеческой, природной, поэтической), к ее умению видеть в самых простых событиях перст судьбы, к ее "внутреннему дионисийству", к ее глубокому знанию литературы и умении встроить в свой роман реминисценции из великих текстов прошлого, к тому, как ловко она осваивает американскую традицию рассказа об "убийстве на кампусе", к тому, как у нее получается вдохнуть свежее дыхание в извечный конфликт — между недовольным собой, неловким и одиноким протагонистом и самоуверенным и харизматичным антагонистом.

Для меня лично — когда я сидела в пыльной рекреации, да и сейчас тоже — в этих "протагонисте" и "антагонисте" и было все дело. То есть даже не именно в них, а вообще в тарттовских героях — которых, несмотря на всю их странность, можно соотнести с собой.

Потому что "Тайная история" — это да, интеллектуальный роман, но интеллектуальный роман о людях. В последнее время (даже если этим "последним временем" считать двадцать пять лет) интеллектуальные романы время от времени появляются, а вот романы о людях случаются гораздо реже. "Хорошего ­человека найти нелегко", — писала Фланнери О’Коннор. Это, безусловно, верно применительно к жизни. Это также верно применительно к литературе — в том смысле, что хорошо написанного человека найти очень, очень трудно.

Про Фланнери О’Коннор Донна Тартт "официально" признается, что — боготворит (как, правда, и любой другой уважающий себя американский писатель). Разве что у Тартт на это немного больше прав: она родилась в сердцевине территории южной готики — в графстве Лефлор, штат Миссисипи.

Про свое детство Тартт когда-то написала небольшое эссе "Сонный городок: южноготическое детство. С кодеином". Это отличный, смешной текст про прапрадедушку писательницы — джентльмена-южанина, зачитывавшегося "Исповедью англичанина, употреблявшего опиум" Томаса Де Квинси и потчевавшего любимую праправнучку огромными дозами кодеинового сиропа от кашля, а также виски с водой и сахаром ("Виски должен был заставить меня спать и толстеть, — пишет Тартт. — Получалось и то и другое"). В 2002 году — десять лет спустя после "Тайной истории", ставшей уже к тому времени американской классикой, — вышел новый ее роман "Маленький друг". И он как раз о южноготическом детстве.

 title=

В 2002 году я жила в Москве и ничего такого увлекательного, как десять лет назад в Нью-Йорке, вокруг меня не происходило — так что тот факт, что, заполучив "Маленького друга", я не закрыла книгу, пока не дочитала, даже и не вызывает удивления.

Это гораздо более зрелый роман и, соответственно, куда меньше умничающий. Тартт не играет с американской южной традицией романа о подростке: она сознательно и твердо, без всякого фокусничества в нее вступает — где-то неподалеку от Харпер Ли и Томаса Вулфа.

Даже в сравнении с романами этих знаменитых писателей "Маленький друг" это один из самых задевающих текстов о переходном возрасте, точнее — о возрасте перехода. О тягучем ощущении одиночества, о невозможности смириться с неотменимостью "положения вещей", тем более стать его частью. О полном отчуждении от взрослого мира, безусловно враждебного, об ощущении этого мира как заговора. И он тоже начинается с убийства.

Это вообще практически триллер. И в прямом смысле: совершено преступление, главная героиня (двенадцатилетняя девочка, живущая ровно там, где Тартт проводила свое детство, и ровно в те годы, на которые оно выпало) считает, что знает виновного, и преследует его. И в том смысле, в котором триллером оказывается жизнь любого тинейджера — когда отношения с взрослыми видятся цепью непоправимых событий, а дежурные ситуации чреваты катастрофами. Когда маниакальное — в глазах взрослых — преследование цели оказывается единственным более или менее надежным якорем.

"Маленький друг" был благосклонно принят критиками, но не вызвал такой шумихи, как некогда "Тайная история". Реакция скорее походила на удовлетворенное признание: да, мы знали, что Тартт — большой писатель, так что неудивительно, что она выпустила достойную этого звания книгу. Американцы вообще щедры к своим авторам. Они не стесняются называть их великими при жизни (как, например, Джонатана Франзена) и прилюдно сокрушаются, если не успели назвать их великими до смерти (как, например, Ричарда Йейтса). Донна Тартт еще не приобрела американский титул великой, но неуклонно продвигается в этом направлении. В прошедшем октябре, верная своему правилу "роман в десятилетие", она выпустила книгу "Щегол", который был встречен никого уже не удивляющим почтительным ропотом и окрещен красивым словом Dickensian ("диккенсовский" по-русски звучит куда менее благозвучно).

 title=

Романы Тартт всегда заканчиваются неким признанием героя, даже его разоблачением. Мне в конце этой статьи тоже предстоит признание и даже саморазоблачение. Роман "Щегол" я еще не читала, хотя книгу уже заполучила. Потому что в том, что именно со мной произойдет, когда я наконец ее открою, у меня сомнений не имеется. А в ней все-таки восемьсот страниц.